Король Лир с окраины Бруклина

В Британской энциклопедии о нём сказано, что он выдающийся лирик ХХ века. Уроженец Харькова, во время войны он попал в танковую бригаду армии генерала Черняховского. В 1943 году пехотинцы и танкисты бригады первыми форсировали Днепр. Виктор Урин, получив тяжёлое ранение, был крещён днепровской водой. Навсегда осталась искалеченной правая рука. Но в битве со смертью поэт показал отчаянный характер:

Если осталась одна рука,

жизнь хватают наверняка!

В стихотворении «Днепр. 1943» он напишет:

И волна,

мне рану омывая,

врачевала, словно медсестра.

В моих жилах кровь течёт такая:

кровь освобождённого Днепра.

Виктор Урин был отмечен орденом Отечественной войны второй степени и медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.». Он гордился, что был простым солдатом с нашивкой на груди «За ранение». Нашивкам за ранение было отведено место на 8–10 миллиметров выше наград, то есть более почётное, чем для орденов, и наши воины приравнивали их к медалям и орденам как знак мужества и смелости. Помню, как на 9 Мая Виктор Аркадьевич надевал свою старую солдатскую гимнастёрку и пилотку, брал солдатскую фляжку с водкой и шёл к Вечному огню, чтобы вместе с ветеранами выпить фронтовые сто грамм. Возвращался взволнованный, словно побывал в своей юности. Таким патриотичным останется до конца.

На выступлениях Урин замечательно читал своё знаменитое стихотворение «Лидка», написанное во время войны. В «Лидке» была понятная житейская история, своей чистотой и нежностью близкая молодым бойцам. И так же, как стихи К. Симонова «Жди меня», А. Суркова «В землянке», стихотворение «Лидка» передавали из рук в руки на фронте, переписывали в солдатские альбомы, отправляли в письмах домой. Харьковчанин Ф. Рахлин вспоминал, как «фронтовик Юлик Даниэль читал на память поэму Виктора Урина «Лидка».

(Лидка была реальной, не выдуманной. Как рассказывала жена Виктора Аркадьевича Татьяна, однажды в дверь им кто-то позвонил. На пороге стояла немолодая полная женщина с сумками, полными домашних разносолов с собственного огорода. «Это кто?» – выглянув из кабинета, спросил Урин. «Здравствуйте, – сказала нежданная гостья, – я – Лида…» Короткая сцена была подобна тому, как если бы постаревшая Лаура к Петрарке или Анна Керн к постаревшему Пушкину заглянула с мешком картошки.)

Помню, как в дубовом зале ресторана ЦДЛ Виктор Аркадьевич познакомил меня, молодого студента, с Семёном Кирсановым. Я смотрел на присевшего за наш столик подвыпившего седовласого классика как на легенду, уникального поэта, друга Маяковского. А ведь это Кирсанов сказал: «Когда мне было 20 лет, Владимир Маяковский взял меня с собой на Украину выступать на поэтических вечерах. Если бы в то время жил Виктор Урин, то я бы не поехал, так как Маяковский пригласил бы его». В 50-е годы о нём писали как о «Моцарте русской поэзии».

На одном только примере он показал мне, как может работать аллитерация. У его друга, поэта-фронтовика Семёна Гудзенко, в стихотворении об освобождении Будапешта было четверостишие:

Никогда я не забуду,

сколько буду на войне,

огнедышащую Буду,

потонувшую в огне.

Урин посоветовал другу, что лучше будет не «огнедышащую Буду», а «взбудораженную Буду»: аллитерация здесь будет богаче, «бу-бу» – это создаёт атмосферу тех боёв, которые там были… Гудзенко согласился, с тех пор стихотворение печатается с предложенным вариантом.