Евгений Водолазкин: "Сейчас хорошее время для начинающих писателей"

Евгений Германович, мы беседуем, когда за окном белая ночь, а вы назвали себя "ночной птицей". Часто приходится работать ночью?

— После пятидесяти я стал мало спать: более 5 часов в сутки я вообще не сплю. Поэтому я даже не знаю, какой мне птицей назваться. Даже совой меня не назовёшь, потому что я всё время "на посту". Обычно я начинаю работать утром, когда встаю между семью и восемью. Может быть, так даётся время, чтобы больше успеть.

Да, тем более сейчас аудитория предъявляет к автору много требований. А что автор вправе ждать от читателя? И должен ли вообще замысел совпадать с ожиданиями читателя?

— Хорошо, когда писатель оправдывает надежды читателя, но парадокс в том, что для этого как раз не надо потакать ему. Автор должен предугадать и предъявить аудитории то, о чём читатель ещё не знает, но что точно будет ему интересно. Как правило, привыкнув к стилю писателя, читатель ждёт чего–то определённого. А тут ему показывают нечто совсем другое, как ребёнку даётся новое блюдо: он его сначала отталкивает и, в общем, очень скандалит, а потом говорит, что это вкуснее всего, что было прежде.

Более того, я считаю, что читатель в своём собирательном образе умнее писателя, потому что он состоит из многих тысяч человек (ну, если повезёт автору) и он всегда видит вещи глубже. В этом смысле автор всегда работает для читателя. Я не верю во всякие пафосные заявления — мол, автор работает для вечности, для жителей Венеры или там ещё для кого–то. Писатель работает для своих современников. А если повезёт, то и для некоторого ограниченного числа потомков. Но чтобы нравиться читателю, он не должен идти у него на поводу.

Точно так же нет ничего глупее, чем писать под ту или иную премию, пытаться рассчитать реакцию её жюри. Писать надо так, как тебе велит твой вкус, душа, и не подделываться под кого–то. Достаточно вспомнить знаменитые строки: "Не делайте под Маяковского. Делайте под себя".

А значит ли это, что писатель должен писать только о том, что он хорошо знает?

— Я так думал в юности, но действительность сложнее. Иногда лучше описывают ситуацию или явление те, кто не очень с ними знаком. Невероятно, но факт. Я отнюдь не утверждаю, что надо совсем не знать того, о чём пишешь. Но при какой–то минимальной подготовке нужно давать волю фантазии. Потому что, в конце концов, фантазия и отличает литературу от реальности. Фантазия преображает реальность, и если ты знаешь о предмете слишком много, то не сможешь увидеть его на отдалении.

Допустим, когда я решил писать роман "Лавр" (а я о Древней Руси знаю очень много — это моя профессия), мой редактор Елена Шубина первоначально отнеслась к этой идее не без скепсиса. Она сказала: "Пиши, но только чтобы это не было сюжетом, где доктор наук делится своими знаниями". В этом случае мне нужно было не набирать знания, а скорее потерять их в какой–то степени. Мне надо было забыть то, что я знаю, чтобы суметь удивиться вместе с читателем, посмотреть его глазами на материал и открыть его заново.

На мой взгляд, не надо даже иметь точного плана романа. Автору достаточно знать основные пункты и понимать, что он хочет сказать, — это самый важный вопрос, на который писатель должен уметь ответить. Но расписывать детали — это лишнее, потому что тогда повествование и сами герои будут картонными. Героев не нужно прессовать и загонять в рамки, нужно дать им свободу передвижения.

То есть можно оттолкнуться от ситуации, а потом органично следовать за героем?

— Писательское счастье — это когда у глиняной куклы, которую он первоначально вылепил, вдруг начинают дрожать веки, двигаться руки, она встаёт и начинает судорожно идти — с каждым шагом всё увереннее, а писателю остаётся только идти сзади и записывать происходящее. Так что в отношении подготовки не надо переусердствовать. Надо дать свободу героям, себе и читателю в конечном счёте.

А как вдохнуть жизнь в героя, сделать его трёхмерным и правдоподобным?

— Надо исходить из того, что сам человек не бывает двухмерным. Для того чтобы это подчеркнуть, нужны какие–то нелогичные поступки. Не секрет, что сюжетов не так много и количество основных человеческих типов тоже ограничено: страдалец, душа компании, маленький человек и т. д. Но сам по себе литературный тип — это общее понятие, а нужно придать ему индивидуальные черты, психологические свойства и довести до характера. Вот, например, давая человеческий тип Исидора Чагина, вначале я отсылаю читателя к Беликову — чеховскому "человеку в футляре", и он идёт вслед за ним. Но вдруг главный герой начинает проявлять какие–то собственные черты, абсолютно неожиданные. Человек сам себя удивляет, а уж других и подавно.

Если говорить об индивидуальности персонажа, можно ли ему присвоить черты реальных знакомых людей?

— Нужно найти из знакомых человека, чьи черты, на твой взгляд, могут соединиться с типовыми. Характер можно заимствовать у соседа, у какого–нибудь случайного попутчика, который начинает рассказывать о себе. Мне такие рассказы очень помогали. Сначала я раздарил все свои собственные воспоминания, а потом, когда их не осталось, я стал присматриваться к знакомым и друзьям. Но делать это нужно так, чтобы было не обидно. Есть такие писатели, которые сводят счёты в своих произведениях, — этого делать не стоит.

При этом стоит разграничивать автора и художественный образ, не приравнивая главного героя к его создателю…

— Безусловно. Нет ничего более опрометчивого, чем отождествлять писателя с его героем или делать выводы о нравственности автора по поступкам его персонажей. Например, Гумберт в "Лолите" — это, конечно, не Набоков. Но знаете, какой вопрос ещё интересен? Я об этом отчасти писал в "Чагине": часто писатели — это люди малопривлекательные. Они бывают неприятны, иногда в состоянии аффекта пишут анонимки друг на друга. Здесь, наоборот, судить писателя нужно по его произведениям.

Это не правило, но закономерность: лучшее, что у писателя есть, он отдаёт своим текстам. Вот, посмотрите, собственно говоря, на судьбу Даниэля Дефо, который был политическим интриганом, провокатором и доносчиком. При этом он написал "Робинзона Крузо" — светлейшую, божественную, чистейшую книгу.

Да и об Иване Бунине, к слову, как о человеке вспоминают не в лучшем свете...

— Бунин был ужасно раздражительным человеком, как и Николай Лесков. Никогда не подумаешь по его весёлым текстам, что он мог быть домашним тираном. Так что у всех писателей, не только отечественных, есть свои трудности. Не то чтобы все писатели — какие–то особо сложные люди, но у человека, который занимается художественным творчеством, больше шансов быть нервным.

Согласны ли вы с фразой, которую приписывают Теодору Адорно, что "после Освенцима нельзя писать стихов"? То есть после того, как человек переживает потрясения, которые меняют его взгляд на мир, можно ли продолжать видеть прекрасное?

— Это зависит от человека и его истории. У меня подобные случаи были — не прямо похожие, а с определённым отличием. В своё время я выпустил книгу, которая называлась "Часть суши, окружённая небом: Соловецкие тексты и образы". Это были воспоминания людей, живших на Соловках в разное время, начиная с XV века и до 1938 года, когда концлагерь на Соловецких островах был закрыт. Постоянная работа с этими текстами ввела меня в состояние, граничащее с депрессией. Там описывались страшные вещи. По слову Тютчева: "И это пережить… И сердце на клочки не разорвалось…"

Полную версию интервью можно прочитать по ссылке